Антисемитизм и немецкая молодежь

В мережі
Арнольд Цвейг, Перевод с немецкого  Марка Харитонова

Немецкий писатель Арнольд Цвейг (1887– 1968) родился в городке Гросс-Глогау в еврейской семье. Его отец был экспедитором и шорником. Цвейг учился в нескольких университетах, рано начал писать. В 1915 году получил премию имени Клейста за пьесу «Ритуальное убийство в Венгрии» и в том же году был мобилизован в армию. Стал сначала солдатом нестроевой службы, позднее попал в окопы Вердена, затем служил писарем при штабе.

Именно война стала для Цвейга подлинным университетом. В окопах он впервые по-настоящему увидел тех, кто составляет «народ»: рабочих, крестьян, ремесленников. Встречи в Ковно и Вильно с литовцами и евреями обострили в нем интерес к национальной проблематике, тогда же он познакомился с социал-демократами.

После войны Арнольд Цвейг становится известным писателем, драматургом, выступает как эссеист и поэт, занимается общественной деятельностью. В 1923 году антисемитские выступления заставляют его покинуть город Штарнберг, где он жил, и переселиться в Берлин. С этого же года Цвейг – редактор газеты «Юдише Рундшау» («Еврейское обозрение»). Он сближается с сионистским движением и после прихода к власти нацистов в 1933 году переселяется в Палестину.

Накануне второй мировой войны Арнольд Цвейг публикует множество статей и эссе, посвященных еврейской проблематике: «Лессинг, Клейст, Бюхнер» (1925), «Калибан, или Политика и страсть» (1927), «Итог немецкого еврейства. 1933» (1934). В Палестине он продолжает литературную деятельность. В 1942–1945 годах Цвейг является одним из издателей и постоянным автором журнала «Ориент» в Хайфе. О нелегкой жизни эмигрантов в Палестине рассказывает его позднейший роман «Мечта обходится дорого» (1961).

После войны Цвейг возвращается в Европу, чтобы в конце концов обосноваться в ГДР. Там он становится президентом Германской академии искусств, депутатом Народной палаты, президентом ПЕН-центра ГДР.

1

Вообще говоря, сейчас еще не совсем ясно, к какой немецкой молодежи должны быть обращены эти слова: не вполне представляешь себе оппонента, с которым можно говорить на эту тему. Ибо широкие круги немецкой молодежи, которой антисемитизм чужд и которая, к счастью, еще существует, которая представлена в молодежных, пацифистских, военных обществах, – эта молодежь не нуждается в подобных исследованиях. В кругах же антисемитских многие ослеплены вульгарнейшими страстями: говорить с такими людьми, опускаясь до их уровня, в надежде хоть на какое-то понимание, бесполезно. Однако проблема молодежного антисемитизма существует реально и нуждается в осмыслении. На наш взгляд, следует осознать, что есть антисемитизм, который мы назовем здесь аристократическим, и есть молодежь, которая с ним солидаризируется, его одобряет, – и имеет смысл обратиться к ней, сообщить свою точку зрения, исходя из того, что у этой молодежи своя жизнь и она не станет игнорировать продуманные, честные и затрагивающие суть дела слова одного из евреев – как бы сердито ни предостерегали от этого их партийные писатели.

2

Не ждите, что здесь будет оспариваться право молодежи на страстную политическую позицию; молодежь ведь по самой сути своей склонна безоглядно, всей душой, почти инстинктивно отдаваться однажды усвоенной идее. Какой, однако, хочет быть антисемитская молодежь? Просто антисемитской – разве это для нее самоцель? Отнюдь нет; это для нее сопутствующее проявление. Она хочет быть, причем быть в полном смысле этого слова, национальной, немецкой. Отвергать что-то она может и должна, лишь исходя из каких-то взглядов, лишь опираясь на основательный, позитивный идеал: можно отвергать то, что считаешь его противоположностью – что, как им кажется, воплощено в евреях, в демократах, социалистах, сторонниках взаимопонимания и связи между народами, во всех вытекающих отсюда взглядах и действиях. Существуют позитивные цели и ценности, им можно противопоставить другие позитивные ценности. Мы не будем ссылаться на какую бы то ни было литературу; обратимся лучше к настроениям, которые ширятся сейчас, всё мрачней наполняя сердца молодых немцев – тех, кто хотел бы быть заодно с народом, их родившим и сформировавшим, хотел бы проникнуться его глубинной сущностью, его духовностью. Попробуем разгадать и истолковать эти пульсирующие страсти, предчувствия; углубимся под поверхностный слой мышления, сформированного той чудовищной идеологией, что оказалась выражена в некоем стишке: немецкая суть оздоровит мир. То, что мир нуждается в оздоровлении, видит каждый; но не является ли эта самая идеология одной из причин нынешнего неблагополучия? Не ее ли мания величия, одержимость централизацией, недостаток внимания к чужим ценностям во многом повинны в нынешнем состоянии дел? Империалистический, капиталистический дух всегда умел вовлечь в войну простодушную молодежь всех народов: нечего и говорить, эта молодежь с воодушевлением то и дело поддавалась призывам идеологов следовать за ними. Никогда еще на Западе не злоупотребляли так чудовищно пламенным энтузиазмом молодежи, ее самоотверженной страстностью, никогда еще отцы-старцы не отправляли ее на столь напрасную бойню, сами чудовищно изолгавшись и продолжая лгать дальше – мы обращаемся к той трагически обманутой и разочаровавшейся молодежи: к тем, кто были нашими соратниками в 1914–1918 годах – а теперь стали нашими противниками. Мы будем говорить с ними об их собственных, немецких делах, как мы говорим с еврейской молодежью о наших еврейских делах – причем с не меньшей серьезностью, от души.

3

Мы знаем, эта молодежь хочет обратиться к немецким истокам, немецкой сути, чтобы, исходя из немецких свойств, импульсов и идеалов, сделать современную жизнь более национальной. Тот, кто видит, что со времен Тридцатилетней войны эта немецкая сущность, которую воспринимаешь отчасти как музыкальную – получавшую импульсы из Италии, из Нидерландов, и при всем том Б-жественно автономную, – что она уже не определяет жизнь; кто видит, что чужие образцы постоянно мешали неуверенной в себе, разделенной политиками на семьдесят мелких княжеств, разодранной снизу доверху на семь, а то и на десять совершенно разных племен немецкой нации; видит, как это затрудняло ее рост, как французское и английское культурное превосходство, а еще и постоянное обращение к греко-римской классике создавало представление о преждевременном европеизме, который мог обойтись и без немецкого вклада; кто вспомнит о деятелях, изначально ориентированных на народность и оказавшихся в изоляции, начиная с Клаудиуса и кончая нашим современником Штером, – тот поймет это стремление и с ним согласится. Предостеречь следует лишь от нечеткости понятий, когда кажется, будто национальную культуру можно создать, как создают какой-нибудь краеведческий союз; будто можно произвольно обособить тенденции современного развития, объявив одни «народными», а другие «ненародными»; будто можно определенно и безошибочно решить, что считать в нынешней живописи и графике, литературе и музыке немецким, когда авторы – не евреи, а что объявить еврейским и интернациональным. Немецкое не существует само по себе, оно создается. Всякая великая личность расширяет, возвышает или унижает сущность нации. И когда что-то называют «не немецким», это всегда ошибочное суждение, которое спустя лет тридцать никто отстаивать не станет. Нацию никогда не характеризуют отдельные ценности: возможно, столетия спустя кто-нибудь сумеет систематизировать разного рода предпосылки, моральные представления по национальным категориям, сегодня же, когда всего не знаешь, надо признать любое суждение о делах духовных слишком поспешным.

4

Итак, что же остается молодежи, которая любит свой народ и хочет, чтобы он становился сильней? Поначалу отметим небольшое различие между молодежью немецкой и, насколько мы об этом можем судить, буржуазной молодежью других стран, скажем, английской, русской или итальянской. Жители других стран любят свой народ и стремятся ему помочь. Где бы ни оказались английские студенты, на улицах больших городов или в промышленных кварталах, они создают свои settlements . Они не предпочитают один народ другому; они полагаются на созидательную, творящую, неодолимую силу духа, а значит, жизни; они принимают народ как целое на нынешней стадии его бытия – ибо они национальны. Почва – это для них родина, язык – это дух, кровь – это чувство: вот из чего они исходят. Они готовы воспринимать народ таким, каков он есть, не предписывая ему – в духе высокомерной и фантастической романтики буржуазных идеологов, – каким он должен быть, – поэтому они национальны. Здесь не обожествляют проявления порчи, не поклоняются фактам, здесь в современном духе ищут и пытаются понять долговременные, вечные, почти не изменившиеся за несколько веков со времен крепостного права импульсы и жизненный уклад низших слоев населения – просто потому, что в этих странах больше уважают человека, и прежде всего человека своей национальности, чем в Германии, где инстинктивно противопоставляют народу – сверхчеловека, а то и вообще относятся к низшим слоям народа как к неполноценным… В Германии есть молодежь, унаследовавшая «одеяния» от прежних jingo  , у которых она переняла империалистический национализм. Национализм же демократический, который в Англии ведет свою традицию от Оуэна, в школе жизни она еще не «проходила», – а если и проходила, то тут надо вспомнить великую, затаенную немецкую революционную традицию, которая вновь проявляется не как движение немецкого национального единства, но как движение освободительное. Ибо те же настроения, которые порождали когда-то религиозно-социальное крестьянское движение, в ту пору единственную законную форму революции, продолжают сегодня жить среди пролетарских потомков этих аллеманских, франкских и тюрингских крестьян: здесь точно такие же цели, у настроений тот же религиозный, антицерковный обертон, и они не стали менее радикальными, как это показывает пролетариат больших северогерманских городов. Буржуазная молодежь, однако, черпает свои знания о людях из газет и прочей подобной макулатуры; поэтому она считает, что народ, одураченный социалистами, просто «сбился с пути» – и если этих людей по-отечески проучить, это бы пошло им на пользу. Она хотела бы видеть народ, который соответствует ее романтическо-реакционным представлениям в духе народных песен и народных пристрастий; она предпочитает народность, просеянную и дистиллированную идеологами-профессорами, – остаток же можно бросить плебсу. Консервативен ли немецкий народ изначально? Это действительно так; но потому он и консервирует свои инстинкты, что они страстно ориентированы на социальную и человеческую справедливость, – как сохраняет свои наряды, песни, обычаи и свою лояльность по отношению к добрым господам. Прусский юнкер был, да еще и сейчас остается, добрым господином; система же экономического порабощения, то есть капиталистическая система – это самый холодный, наглый и грубый тиран, когда-либо существовавший на земле, и, как показали каждому мыслящему человеку в гуманитарной области Ландауэр, в науке – Оппенгеймер, когда доходит до ограждения земель крупными землевладельцами, тут даже самый по-человечески порядочный господин оказывается на стороне зла.

5

Что же в таком случае, спрашиваем мы снова, должна делать национальная молодежь? Прежде всего – научиться видеть народ, и лишь потом обратиться к словам. Далее: избавиться от одиозных буржуазных предрассудков, самым роковым из которых является презрение к физическому труду и людям физического труда. Нет сейчас более отвратительной лжи, чем слова презрения к человеку в простой рабочей одежде. Физический труд в наши дни действительно ведет к деградации; эта грязная, потная, грубая ручная работа – когда она не любительское занятие, а профессия на всю жизнь – делает человека похожим на автомат: он опускается. Доказательства: послушайте разговоры в офицерском клубе, где формируется офицерский дух – тот дух, который сейчас господствует в официальной части немецкого студенчества. Физическая работа, особенно работа на фабрике, на строительстве, и впрямь унижает человека; она отупляет его, отяжеляет, делает неловким, лишает духовной открытости, свободы взгляда – если такая свобода не воспитана в нем с детства, – отчуждает от всякой духовной деятельности, не связанной непосредственно с его заботами о преодолении жизненных тягот: под влиянием окружающей среды все мысли рабочего человека оказываются сосредоточены на проблемах экономических и политических – всё остальное, то есть всё, что, в сущности, делает человеческую жизнь жизнью, уходит на периферию его сознания или вообще не воспринимается. Где, однако, написано, что так должно быть? Разве что в законах капиталистической теории, наивысшим достижением которой можно считать систему Тэйлора, предполагающую мельчайшее расчленение рабочего процесса. Возглас Демеля «Только время!» выражает самую суть того, что сейчас требует жизнь. Сокращение рабочего дня позволит приобщить рабочих к культуре, а вместе с тем позволит ценить нормальную, то есть не требующую энтузиазма, просто нужную людям физическую работу. И молодежь, которая хочет заняться решением национальных проблем, могла бы уже сейчас, не медля, собравшись с духом, начать эту переоценку. Может, когда-нибудь, году в 1990-м, найдется поэт, который, подобно Келлеру, написавшему когда-то солнечное стихотворение о «Дозоре семи смельчаков», прославит возникший в новых условиях тип сильного творящего простолюдина – но кто способен сейчас по-настоящему читать стихи, не говоря уже об искусстве творить образы будущего или хотя бы своего времени?

Поставить перед собой такие требования и признать их справедливость – это дело нетрудное. Речь, однако, идет о том, чтобы воплотить их в жизнь. И тут обнаруживается самая слабая сторона немцев. Дух хочет быть живым – поскольку лишь живой, активный дух действительно является духом, – но для народа идей, систем, для тружеников духа, чей распорядок жизни устанавливается правителями и епископами, прежде чем это дело может быть передоверено гражданам, для них дух в наше время – это нечто абстрактное, продуманное, логическое, недейственное и не применимое к реальности. От того, будет ли немецкая молодежь и дальше поддерживать такой порядок вещей и такое разделение функций, зависит многое. Как многое зависит и от того, попробует ли она избавиться от отрицания не-немецкого. Не надо отказываться от традиции, достаточно обратиться к немецкой истории – всё еще не вполне освоенной – истории не битв, а духовных деяний, – и если у немецкой молодежи после этого хватит сил, времени и желания заняться антисемитизмом, мы охотно рассмотрим дело и с другой стороны, со стороны еврейского вопроса. Но это получится не сразу.

6

Та немецкая молодежь, которая сейчас участвует в политике, привнося в нее элемент антисемитизма, и та, которая свой биологический эстетизм – тот эстетизм, духовную разновидность которого она, бранясь, приписывает своим антиподам, еврейским литераторам – превратила в идеологию некоего самообожествления, причем истолкованного тоже в антисемитском духе, молодежь, объединенная движением «Перелетные птицы»  , не удовлетворяется этими национальными требованиями. Однако с истинно национальной точки зрения недостаточно просто вспомнить о заслугах этого движения. Раскрепощение молодежи, ищущей собственные формы жизни, раскрепощение природного начала и эроса – с этого всё начиналось; об остальном читайте в истории этой молодежной революции, написанной Блюером. Молодежь, которая хочет найти себя, пока лишь на полдороге. Другую половину еще предстоит пройти, то есть ответить на вопросы: куда я хочу добраться? чему служить? и где то великое, с чем я хотел бы отождествить себя? где пережитая и воплощенная идея, ради которой я готов жертвовать жизнью на полях сражений?

Чему служить? Но, говоря в наше время «служение», молодежь имеет в виду руководство, вполне в духе прусско-немецкого словаря: «государственный служащий – см. “народный предводитель”». И поощряет ее в этом заблуждении не кто иной, как Ганс Блюер, тот, «кто, даже ошибаясь, требует уважения». Конечно, это происходит лишь тогда, когда она понимает его превратно и не следует смыслу его высказываний, а главное – сути собственного развития Блюера. Во всяком случае, в его важной, оказавшей влияние на молодежь речи «Германский рейх, еврейство и социализм» (1919) (суждения, высказанные в ней и касающиеся евреев, мы здесь не будем обсуждать, поскольку они не имеют ничего общего с антисемитизмом) перед тем, как сформулировать итоговое положение: «Истинную полноту творящего счастья молодежь может ощутить лишь благодаря служению человеку творческому, превосходящему прочих», – перед этой формулой можно прочесть фразу: «Так вы достигнете уровня, когда вам не нужно будет присоединяться к политической партии, но вы придете к состоянию, которое приблизит вас к сути лучшего человека». Допустим: не присоединяться к партиям и партийным машинам. Но что такое партии? В сущности, здесь говорится: вы должны найти себе вождя. Я мог бы подразумевать эти слова, не произнесенные вслух, уже тогда, когда, встретив превосходную формулу Блюера: «Личностью можно стать лишь по недосмотру», – мысленно, про себя, добавил: «и вождем тоже». Вождем можно стать, лишь не ставя перед собой такой цели. Но, каковы бы ни были намерения, всегда возможны извращения, а в такие дурные времена, как наши, они неизбежны. Вот в чем объективная причина неправильного истолкования этой фразы – в положении дел, а не в словах Блюера  . Есть молодежь – и сегодня это самая заметная часть образованных людей, – которая воспитывалась с постоянной мыслью о руководстве: она должна поставлять армии офицеров. Она как будто это и делает. Однако, начиная военное обучение с «нижних чинов», проходит его с постоянным сознанием, что это состояние временное, «кукольное», которое она, достигнув цели, став ослепительной бабочкой, вправе совершенно забыть: все мысли заранее сосредоточены на жизни, для которой военная служба – своего рода стадия низкой гусеницы, пассивной куколки: всё предыдущее было лишь подобием, военная служба тоже, для всей жизни нации в этом тоже есть что-то затхлое – для рядового состава, для народа. За этими вождями, если не считать индивидуальных исключений, уже никто не следует. Сегодня они оказались перед провалом, наличие которого приписывают «подкопам» евреев. Хотя, в общем-то, и верно, что образованная буржуазная молодежь должна поставлять народу руководителей, но это руководство возможно лишь при наличии доверия. А доверия не добьешься ни лестью, ни поддакиванием, только лишь человеческими качествами, деятельным духом, самоотдачей ради общества, служением народу и общественному благополучию, оно дается лишь самоотверженностью, подчинением и скромностью сердца… Никак не разнузданными проповедями и поступками, разжигающими отчуждение, – не национализмом.

7.

Немецкая молодежь – и еврейская молодежь, народ и тут и там. Однако мы должны признать наличие существенных различий, не принижая при этом чужого, – признать рыцарское разграничение зон и ясно заявить, чему мы вместе можем противостоять: трусливому, вялому разрыву между необязательными «идеалами» и весьма обязательными «практическими успехами», который позволяет удобно существовать в низкой повседневности, помышляя лишь о сытной жратве и власти; разрыву между низведенным до декорации духом и по-настоящему почитаемой властью, между культурой и нашей действительностью. Следует понимать: по сравнению с этой реальной политикой в частной и общественной жизни всё Б-жественное теряет значительность. Народы идут к гибели, провозглашая автономность практического успеха, не жалея никаких сил, чтобы этот успех приукрасить, сделать нарядным, даже очаровательным – и не пренебрегая при этом никакими средствами. Вот чума, которой подвержено в наши дни человечество; против нее единым фронтом и со всей страстью выступают честнейшие представители всех народов. И те делают себя неспособными к борьбе, калечат себя сами, кто называет врага именем какого-либо народа – будь то народ еврейский, английский, американский, – вместо того чтобы настигнуть его там, где он ближе всего и действует не менее разрушительно: в среде собственного народа. Charity begins at home : надо помнить прежде всего о такой любви к ближнему, любви к человеку и исходить из этого в своих действиях. Нельзя просто поставить проблему современности и довольствоваться половинчатыми решениями – молодежь должна жить в согласии со своим пониманием.

8.

Нельзя улучшить положения дел, не изменив человека, а человека нельзя изменить, если его не видишь. Если в Германии есть что-то неизвестное, так это немецкий человек. Хорошо известны его публичные маски, то есть лица политических партий, к которым он себя причисляет, но все эти маски застывшие, фальшивые и лишь на вид что-то собой представляют. Речь здесь идет не только о хорошо известной и наиболее описанной разновидности этой окостенелости, этой деформации в жизни народа и человечества – разновидности буржуазной: она достаточно беспощадно описана многими, начиная с Ницше и Флобера, вплоть до Зомбарта, Шелера, Блюера. Любая нынешняя партия может служить хорошим примером. Что же касается живого человека, настоящей жизни, подлинной одухотворенности, которой не чужд и этот «бюргер», – то ее можно иногда просмотреть, если буржуазность оказывается особенно идентична тому нездоровому духу, о котором шла речь и с которым необходимо бороться. Но почему молодежь готова довольствоваться масками, будь то демократия, социализм или коммунизм, не присмотревшись к ним поближе, основательней, с пристрастием, чтобы знать, с чем бороться? Это понять трудно. Надо каждый раз ясно представлять, что имеется в виду, ибо когда речь идет о социализме Ландауэра и социализме Бубера, о социализме религиозном, то начинает казаться, что и тут имеет место смешение маски и человека, результата и побуждений, видимости и реальности.

Атеистический и материалистический социализм марксистского образца, который исходит из представления о ненасытности бедных и их жажде власти, – сейчас такая же церковь, такая же конфессия, как и всякая другая. Он отвергает духовную свободу и Б-жественную одухотворенность человека, сводя всё к «научному» детерминизму, он исповедует догму неизбежного развития общественных отношений по материалистическим, политико-экономическим законам, стремится покончить с классами и классовым господством, преодолеть национальные границы путем создания интернационального, сверхнародного общества: и всё это благодаря изменению условий, благодаря практическим, то есть политическим мероприятиям, благодаря внешней активности, поскольку человек для него – это продукт природы и общества и можно изменить природу человека, влияя на состояние общества. Он также исходит из необходимости улучшить это состояние, будучи убежден, что можно проявить изначально благородную природу человека, устранив искажающие его жизнь обстоятельства: достаточно незначительных воспитательных усилий, чтобы очистить человека и возвысить. Эта вера диаметрально противоположна нашей, которую излагать здесь не место. Зададим, однако, вопрос о реальности, которая проступает за этими ложными фразами: она потрясающа – и вполне духовна по сути не только у лучших вождей этих движений, но как раз у их последователей, у масс, у простого народа. Какой накал надежды, чистота устремлений, вера в человека и его дух; какая готовность к жертве, какое глубокое товарищество и братство, какая религиозная преданность идее, какая мужественная готовность к образцовой смерти и какая страстная жажда мира и радости владеет этими массами, мечтающими о «лучшей жизни»! Действительно лучшей жизни – не такой, как ее представляют оголтелые бюргеры, а такой, о которой мечтает всякая лучшая молодежь: жизни более благородной и доброй. Эта мечта волнует и бередит сильнее всего именно там, где под грубой оболочкой насмешливого и как будто бессердечного народного языка угадывается затаенная стыдливость немногословного северного человека. Так стыдлив и насмешливо немногословен рабочий нашего времени, сын крупного города; однако помощь, которую он готов оказать нуждающемуся, товарищество, которое он проявляет, – это всегда чистая струя из чистого источника, и это придает цену его словам. Чтобы это увидеть, надо не смотреть на него сверху вниз, а жить с ним на равных, и не с молодыми парнями, а прежде всего со зрелыми мужчинами, которые составляют сердцевину каждого народа. Однако буржуазная молодежь, желающая судить о социалистическом движении, довольствуется лишь критикой программ – тех масок, о которых уже достаточно сказано. Вот та роковая фальшь, которая несет угрозу народной жизни – вплоть до того, что молодежь может окончательно сбиться с пути. Надо быть литератором и типичным политиком, чтобы довольствоваться критикой программы, отстраняя саму жизнь и доводя эту критику до интеллектуального абсурда: реальность во плоти имеет другие имена, в ней действуют другие лица и силы, овладеть ею можно лишь иным, не интеллектуальным усилием.

Вот к чему прежде всего следует призывать буржуазную немецкую молодежь: пойти к народу. Сделать это так же трудно, как легко сформулировать задачу. Нельзя посещение пролетарских собраний делать чем-то вроде познавательной экскурсии: с пролетариатом надо жить – разделить с ним невероятную нужду, ощутить губительную суровость физической, фабричной работы – но и этого еще недостаточно. Нужно преодолеть недоверие пролетария, вековое, насмешливое недоверие ко всему, что исходит «сверху», преодолеть его по-настоящему, на деле, – и только тогда он поверит молодому человеку с буржуазным воспитанием, что тот пришел к нему не как лазутчик или предатель. Возможно, к итальянскому или французскому, русскому или даже английскому рабочему подступиться легче, потому что там народный характер более склонен к веселости или потому, что, благодаря другим, более справедливым политическим отношениям, более активной национальной связи между обеими сторонами классовая враждебность не разъела его так глубоко. Немецкий же рабочий и немецкий бюргер – это сегодня два разных народа, заряженные самыми разобщающими эмоциями, какие только можно представить. И повинна в этом немецкая буржуазия: тут причина военного поражения и радикального раскола между двумя активными частями одного и того же, единокровного народа. Этого нельзя объяснить логически, понимание это доступно лишь тому, кто его пережил. Наверняка оно осталось бы закрытым и для меня, как для большинства молодых выходцев из буржуазных семей – не говорю о таких гениях, как Ландауэр, – если бы военная необходимость не сделала меня рабочим среди рабочих, военным среди военных, и больше двух лет не заставила бы заниматься суровой работой – ручной, физической, – не давая другого выбора, пока я, преображенный, не покинул фронт, где, конечно же, евреев было не найти: в нашей компании их было тринадцать.

9.

Вернемся, однако, к главному, к сути разговора. Первое дело, которое, как мне представляется, нужно молодежному национализму, – это пойти в народ и разделить его жизнь, хотя бы прикоснуться к ней во время студенческих каникул. И тогда сразу вдруг по-иному, выпукло увидятся все программы, все путаные идеологии. Буржуазные эмоции на тему классовых различий лишены трезвости, когда в разговорах о борьбе пролетариата за улучшение экономических условий употребляются такие слова, как «зависть неудачников, плеонексия , материалистическая жажда власти». Говорящие просто ничего не знают ни о том, как работникам физического труда приходится обеспечивать себе пропитание, ни о катастрофическом воздействии, которое пролетарский быт оказывает на физическое и духовное состояние людей, ни о физиологических причинах, по которым людей тянет в кино или в кабак, ни о душевных переменах – в отношении к детям, смерти, полу, миру – которые с роковой неизбежностью порождаются этими чумными условиями жизни рабочих в больших городах. Конечно, можно помянуть также бедствия буржуазии, среднего сословия (не сравнимые, впрочем, с пролетарскими, как нельзя сравнивать ни их жилищные условия, ни условия труда; воздержимся от описания этих условий, которые дал Зомбарт в своей монографии «Пролетариат» и которые, несмотря на частичные улучшения, сегодня остаются теми же). Возможно, неприязнь, зависть, ненависть, жажда мести, расплаты продолжают подспудно оказывать влияние и на нынешний социализм: в партиях действуют такие же, не более благородные силы, и пролетариат социалистических, коммунистических убеждений настолько стремится к построению нового мира, справедливого жизнеустройства, к народной взаимопомощи, бодрой деятельности неиспорченного человека, насколько ему позволяют заблуждения механистического XIX века.

10.

Путь программ и идеологий представляется нам ложным; ложно сформулировано представление о состоянии человечества, из которого поневоле приходится исходить, ложна идея человека, ложен путь от внешнего к внутреннему, ложно представление о конечной цели – социалистической идее человечества без наций; ложен путь насилия, как ложен вытекающий отсюда центризм. Но должна ли по этой причине национальная немецкая молодежь беспомощно оставить всё, как есть? Должна ли она способствовать созданию псевдодемократического буржуазного государства, помогать хранителям большой печати в государстве экономического насилия и классовых институтов, парламентаризма бисмарковского или бетманновского образца? Я обращаюсь не к той молодежи, которой испортил карьеру военный мятеж 9 ноября и его последствия; я обращаюсь к той деловито и страстно взбудораженной великой немецкой молодежи, которую представляют, скажем, «Свободные немцы»: им я задаю эти вопросы. Речь идет о том, чтобы ободрить немецкий народ: это особая национальная задача. Речь идет о немецком национализме, который, не будучи антисемитским, тем не менее ищет немецкий жизненный путь и живое единение со всем подлинно немецким, путь назад – или вперед – к истокам немецкого духа, немецкой сути, к тому, что формирует народ и в нем живет. Нетрудно увидеть и предвидеть опустошенность современного человека; поэтому целью является возрождение, обновление. Если так, то что делать? Ибо и удача, и благополучие – всё зависит от действия.

Я скажу, во что я верю: глубочайшая беда ведет к коренному преображению. Этой веры не подтвердить, обратившись к истории западных народов. Но это вполне относится к евреям, у которых в разное время подобная вера находила всё более суровое подтверждение. На Западе преображения достигает лишь отдельный человек, – в одухотворенные времена к нему приходят маленькие сплоченные общины. А большие, многочисленные западные народы подчиняются закону медленных изменений – речь идет не о развитии! – закону распространения концентрических кругов, силе живого примера, окрашивающего всё в другой цвет. Для этого вначале необходимы подготовленные люди: однако подготовленных людей вы найдете лишь в социалистических движениях, в тех взбудораженных сердцах, о которых я уже говорил. Поэтому перефразирую слова Ганса Блюера, придав им противоположный смысл. «Остерегайтесь левых», – сказал Блюер. Нет! «Идите налево» – вот единственный совет, который можно дать. Если ваша цель – революционная, обновленная в национальном духе община, грандиозную концепцию которой предложил Ландауэр, – то там вы найдете подготовленных соратников. Даже для того, чтобы подобрать подготовленных людей, вам понадобятся идеи одухотворенного левого крыла, к которому принадлежал сам Блюер. При одном условии: в сердце своем вы должны оставаться неизменно верны цели – возрождению немецкого человека. Это для его подготовки вы нуждаетесь в чистой, движущей идее подлинной экономической демократии.

Далее: вы сознаете ценностное различие человеческих типов и их градацию, знаете, что люди по своему душевному устройству просто не могут быть равными и что отвратительная цель – отменить эти ценностные различия. Но вы также поймете, что подлинная, в том числе экономическая демократия, освобождение людей от господства классов – которые получили свои права не потому, что они по сути более благородны, а потому, что насильственно узурпировали политико-экономическую власть, – освобождение плодородных земель и таящихся в них сокровищ, – вот из чего вы должны исходить в своей деятельности. И того и другого можно добиться либо насилием – но это означало бы конец дела, его напрасную гибель, – либо воспитанием. А воспитывает одна лишь демократия. Почитайте у Генриха Манна или у Шикеле («Девятое ноября»), что понимается под демократией: не карикатура в исполнении какой-нибудь политической партии, не то, что она делает или считает нужным делать, а формирующая души сила народного освобождения, народной идеи, преодолевающая классовую ограниченность. Народа в Германии реально сейчас не существует; возможно, он есть в России, а скорей всего, пожалуй, в Италии. И тот, кто видел людей в Италии, кто жил в той же атмосфере, что эти простые люди – мелкие лавочники, рабочие, солдаты, – или кто бывал, например, в Англии, тот знает, что демократия – это необходимое условие для очищения и обновления народа. Будучи немцами, которые должны делать свое дело в Германии и для Германии, вы просто не можете не начать с того, что уже имеется в наличии, на подлинном, древнем фундаменте народности, а не на фальшивом искусственном фундаменте бисмарковского сооружения, которое превратилось в развалины на Марне. Вы найдете великие следы немецкой демократии в немецкой истории от Томаса Мюнцера до Паульскирхе  .

11.

Теперь самое последнее: у вас не хватит ни времени, ни духу не только для подготовки к созидательной работе, но и для самой работы, если каждая голова, каждое сердце не проникнется пониманием, что надо без малейшего промедления и одновременно с любым другим делом начинать борьбу с общим злом в его ужаснейших проявлениях; ибо нет такого местного лечения, которое сразу не подействовало бы в целом на организм любого народа. Поэтому вы должны усвоить все прочие положения демократически-социалистической идеологии. Молодежь не вправе что-то выбирать, а что-то отвергать, прежде чем не приступит к делу; не вправе обособиться от народа и тем более целиком предоставить его своей судьбе, ограничившись влиянием на отдельных людей, друзей, небольшой кружок единомышленников. Если вы не любите свой народ в его дурных проявлениях и если в нынешнем общем распаде не видите того метафизического немца, которого стоило бы повести к свету солнца, – если вы не разглядели его там, где он есть, и стали смотреть на него только тогда, когда захотели его формировать, – горе вам! Вы окажетесь заражены высокомерием тайного общества евнухов, от которых нельзя ждать ни плодов, ни обновления. Так любите же свой народ, как мы, евреи, любим свой! Любите свой искаженный народ – и тогда вы должны будете проникнуться его бедами и начнете исцелять от них, от мании насилия, плеонексии, страсти грабить ближнего, порабощать друг друга, желания быть хоть маленьким да начальником. Вы постараетесь избавить от страданий голодающих, мерзнущих, оставленных без заботы детей, – вообще, страдания современного человека ужасны. Незачем говорить, что начинать обновление надо с себя, это само собой разумеется; но чтобы уменьшить общее страдание, необходимо участие в общих попытках каждого отдельного человека. Поэтому вы должны, сохраняя в душе память о своей особой цели и особом пути, включиться в общий, весьма опасный, способный сбить с толку круговорот политической жизни.

Скажете, тут нет речи о счастье человечества или народа? Очень может быть. Но речь идет о том, что страдать можно лишь за то, что достойно страдания. Можно страдать за дело, за любовь, за познание мира и Б-жьего образа. Страдать заставляет слишком ранняя смерть и невозможность родиться заново, уязвимость каждой отдельной жизни и вообще человека, обширность земли, которой нам не увидеть, и недоступность Вселенной – ни самой малой части ее, ни звездных далей… Страдания приносит борьба со страстями и стремление к душевной чистоте, всё, что трагически и неизбежно ограничивает святую человеческую одержимость вечными целями. Но если не страдать – это будет означать войну и увечья, испорченность детей и недостаток работы, голод, холод, неуверенность, жестокость и ограбление человека человеком: нельзя не страдать ради того, чтобы изменить нашу общественную жизнь на земле. Ваша последняя цель, немецкая молодежь, – это возвышенный человек, человек-король, человек-священник? Но человек-король – это тот, кто сознает свою предельную ответственность; человек-священник – тот, кто особенно готов к служению и помощи. Остерегайтесь податься вправо.

12.

Молодежь, которая озирается, прежде чем всерьез приступить к делу, у которой не хватает отваги и гордости, чтобы углубиться в бурлящую темноту и начать подъем к еще неясному будущему, проясняя его, придавая ему форму, делая реальностью, – такая молодежь способна лишь наблюдать, но не действовать, мечтать, но не сражаться. Она пугливо отреклась от своего последнего и чистейшего призвания: быть поручителем грядущего и носителем свободы… Но – свобода и молодежь: разве это не народ распростер руки под судьбоносным небесным сводом, чтобы разорвать цепи и дотянуться до инструментов нового строительства?

Der Jude, 1921–1922

Комментировать

  Подписаться  
Уведомление о